Неточные совпадения
А самомнение европейского, буржуазного и
научного, цивилизаторского
сознания — явление столь жалкое и пошлое, что оно духовно может рассматриваться лишь как симптом наступающего конца Европы — монополиста всемирной цивилизации.
Подобным же образом и догматы в том виде, как изучает их Dogmengeschichje [История догматов (нем.) — название фундаментального исследования А. Гарнака (т. 1–3, 1885–1889).], суть лишь доктринальные тезисы, Lehrsätze [
Научное положение, тезис (нем)], исторически обусловленные в своем возникновении, для религиозного же
сознания они суть символы встреч с Божеством, религиозные реальности.
Само собою разумеется, то, что отлагается в
сознании в форме мифа, вступая в общее человеческое
сознание, затрагивает все способности души, может становиться предметом мысли,
научного изучения и художественного воспроизведения.
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем
сознании непосредственным и в этом смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение между общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного
сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного
сознания из отношения, заложенного в религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем
научной индукции.
Слова и письмена, начертанные на человеческом языке со всей исторической конкретностью и обусловленностью, для
научного изучения являются только литературно-историческим памятником, для верующего же
сознания реально суть Слово Божие, историческая оболочка лишь прикрывает их божественное содержание.
Мы отмечаем лишь то своеобразное употребление трансцендентально-аналитического метода, которое он получает здесь в руках своего творца, и особенно то расширенное его понимание, при котором ему ставится задача вскрыть условия не только
научной и этической, но и эстетической значимости, причем анализ этих сторон
сознания ведется не в субъективно-психологической, а в трансцендентальной плоскости.
Язычество благодаря своей мистической зрячести видит «богов» там, где нашему «
научному»
сознанию доступны лишь мертвые «силы природы».
С точки зрения современной психологии мою изначальную тему можно было бы формулировать как различение между бессознательным и
сознанием, но
научная психология и ее представители не способны к философскому обоснованию и развитию учения о бессознательном.
После того прошло добрых два года, и в этот период я ни разу не приступал к какой-нибудь серьезной"пробе пера". Мысль изменить
научной дороге еще не дозрела. Но в эти же годы чтение поэтов, романистов, критиков, особенно тогдашних русских журналов, продолжительные беседы и совместная работа с С.Ф.Уваровым, поездки в Россию в обе столицы. Нижний и деревню — все это поддерживало работу"под порогом
сознания", по знаменитой фразе психофизика Фехнера.
Люди «
научного»
сознания полны всякого рода вер и даже суеверий: веры в прогресс, в закономерность природы, в справедливость, в социализм, веры в науку — именно веры.
Мистическое и религиозное познание не менее общеобязательно и твердо, чем познание
научное и рациональное, потому что растет из недр церковного
сознания и церковного разума.
Религиозное
сознание в противоположность
научному воспринимает и осмысливает абсолютно индивидуальное, и никакого иного бытия, кроме индивидуального, для него не существует.
«
Научная» философия есть в значительной степени предрассудок современного
сознания, от которого не вполне свободен и сам Лосский.
Наука и
научное предвидение обеспечивают человека и дают ему силу, но они же могут опустошить
сознание человека, оторвать его от бытия и бытие от него.
Это
сознание растет, а не убывает, оно теснит
сознание официально-научное и официально-здравомыслящее.
Но германское критическое
сознание пришло не только к тому, что философия должна быть
научной, — оно признало власть научности и над сферой религиозной, моральной, эстетической, общественной.
При таком понимании ясно, что философская интуиция кажется менее общеобязательной, чем
научное дискурсивное мышление, лишь от понижения до минимума духовной общности, общности
сознания.
В
сознании Бергсона философия творчески рвется из тисков
научной необходимости и рационалистической скованности.
Научная общеобязательность современного
сознания есть общеобязательность суженного, обедненного духа; это — разрыв духовного общения и сведение его к крайнему минимуму, столь же внешнему, как общение в праве.
В истории философского
сознания есть своя, не
научная логика.
Современное
сознание одержимо идеей «
научной» философии, оно загипнотизировано навязчивой идеей «научности» [Очень характерна для
научных стремлений современной философии статья Гуссерля «Философия как строгая наука» в «Логосе» (1911 г.
В самой Библии для схоластического
сознания заключалась не только вечная религиозная истина, но и истина
научная — наивная, детская астрономия, геология, биология, которые скреплены были с религией.
Для Булгакова, соединяющего в своем
сознании религиозное и
научное отрицание творчества, человек призван лишь хозяйствовать в мире, а не творить.
Это коренная германская идея, что все должно быть оправдано
научным гносеологическим
сознанием.
Для Плеханова это был прежде всего вопрос изменения
сознания, т. е. вопрос
научный и философский.
Когда дано было более 50 ударов, крестьянин перестал кричать и шевелиться, и доктор, воспитанный в казенном заведении для служения своими
научными знаниями своему государю и отечеству, подошел к истязуемому, пощупал пульс, послушал сердце и доложил представителю власти, что наказываемый потерял
сознание и что, по данным науки, продолжать наказание может быть опасным для его жизни.
Исмайлов нашептывал на полковника Копцевичу, когда они с генералом случались наедине, а потом подступал к полковнику с «ударами» тяжелой
научной критики, а полковник прямо, с налету, «все острил» на его счет, и притом, по собственному
сознанию Исмайлова, «острил очень иногда удачно».